Р. Баландин. Сальвадор Дали

На правах рекламы:

• Диплом магистра о высшем образовании видел продают здесь.

• Что привезти из Австрии в подарок, на сайте peregrinari.ru подсказки для туристов.

Добавьте в закладки эту страницу, если она вам понравилась. Спасибо.

Художник и поэт в Нью-Йорке

По признанию Дали, в 1934 году ему захотелось новизны — общения с людьми, которых "не затронула наша послевоенная европейская плесень".

Он пожелал, по его словам, "открыть Америку". Более вероятно, что он и Гала решили развить успех художника у падкой на сенсации американской публики. А среди его покровителей в группе "Зодиак" был американский писатель Джулиан Грин.

"Едва мы вышли в открытое море, как мной овладел ужас, — писал Дали, — я боялся океана. Впервые в жизни я нигде не видел берега, а в шуме двигателя мне все время мерещился какой-то подозрительный скрип...Я исправно посещал все инструктажи на случай катастрофы, приходил загодя и, облачившись в пробковый жилет, застегнутый на все крючки и пряжки, ловил каждое слово помощника капитана. Я настоял, чтобы Гала не пренебрегала занятиями и проверочными тревогами, хотя она или злилась, или хохотала до слез над этими "дурацкими предосторожностями". После инструктажа я обычно удалялся в каюту и, не снимая пробкового жилета, укладывался в постель, напряженно вслушиваясь, не загудит ли сирена настоящей тревоги. Все мое существо содрогалось при мысли, что я могу пасть жертвой механической поломки".

Прибыв в Нью-Йорк, он постарался возбудить интерес репортеров к своей особе. На вопрос, какая ваша любимая работа, он ответил: "Портрет моей жены". Его спросили, правда ли, что у нее на портрете две жареные котлеты на плече. Он ответил, что котлеты не жареные, а сырые.

— Почему? — последовал вопрос.

— Потому что жена у меня тоже сырая!

— Ас какой стати котлеты у нее на плече?

— Ас той, что котлеты мне по вкусу, равно как и жена! Почему не изобразить их вместе?

Ему пришлись по нраву американские репортеры: они "прекрасно знают свое дело и, представьте себе, понимают толк в ахинее. У них тончайший нюх на сенсацию, они сразу берут быка за рога и, пользуясь естественным замешательством, быстро докапываются до той самой изюминки, что завтра украсит первую полосу газетного меню... Американцы — прирожденные журналисты. Злоба дня — их идол".

Чтобы покорить Америку, ему пришлось ей покориться, выразив свое почтение: "Нью-Йорк вознес к небу, как трубы гигантского органа, свои небоскребы — пирамиды демократии, знак свободы. Нью-Йорк, гранитный страж у азиатских пределов, призрак Атлантиды, поднявшийся из глубин подсознания!"

Поистине поэтические строки. Писались они в Америке для тамошних читателей: "Поэзия Нью-Йорка стара и яростна, как мир. Она все та же, и своей первобытной силой она обязана той же содрогающейся в бреду живой плоти, что порождает всякую поэзию, — земному бытию. Передо мной был "Вечерний звон" Милле третичного периода: сонм склоненных фигур, замерших в напряженном ожидании соития. Вот-вот эти нью-йоркские ночи и небоскребы вопьются друг другу в горло, как те скорпионы-каннибалы, — и погибнут. Никакой не механизм гоняет тягучую жидкость по жилам центрального отопления этого гигантского звероящера, и вовсе не сплав держит его тяжелый костяк, а неизбывная, нерастраченная жажда крови. Ею рождена поэзия Нью-Йорка.

Она неподвластна законам разумной эстетики, она вообще не имеет ничего общего с эстетикой...

Поэзия Нью-Йорка — это не выстроенный ради удобства и пользы небоскреб, а многотрубный орган из алой слоновой кости. И суть не в том, что трубы его царапают облака, — само небо откликается органному звуку; там, в небе, эхом отдается каждое его дыхание, каждая нота этой земной жизни, каждый всплеск первобытной материи. Нью-Йорк — не куб и не призма. Он круглится. Он багров, а не бел. Нью-Йорк — это скругленная пирамида или, вернее, слегка вытянутый кверху шар из багровой плоти в веточках вечных прожилок; это драгоценный рубин, устремленный к небу застывшим кристаллом органа; неограненный рубин, похожий на опрокинутое сердце".

Умел Сальвадор Дали удовлетворять запросы публики, не только развлекая и ошеломляя ее неожиданными образами, поступками или суждениями, но и ублажая ее самолюбие, в том числе патриотическое (помните, как он плевал на патриотизм в обращении к молодежи Каталонии?).

Сальвадор Дали открыл для себя Америку, и для Америки стал открытием. Во многом благодаря этому его финансовое положение стало неуклонно улучшаться. Быстро менялись и убеждения художника. Он знал, что американские СМРАП (средства массовой рекламы, агитации, пропаганды) изображают атеистов и коммунистов как злодеев и врагов общества. Поэтому в своих экстравагантных высказываниях умело обходил острые темы. Правда, в одном случае едва не произошел конфуз.

В его честь был устроен сюрреалистический "бал сновидений". Со слов Дали: "Этот праздник вошел в историю Соединенных Штатов как эпохальное событие... Властная длань сюрреалистического сна выволокла из глубин подсознания все безумные порывы, причуды и мании... Дамы из общества представили собравшимся доказательства своего утонченного вкуса: одни явились в птичьих клетках, надетых на голову, и без одежд, другие изукрасили свои обнаженные тела налепленными страшными язвами, третьи претерпели муку и нанесли себе увечья — исцарапались в кровь и продырявили тело булавками, которые так и остались торчать. Помню одну прелестную женщину — бледную, с одухотворенным лицом. Ее рот то дергался, то кривился в вырезе платья — прямо посреди живота. Там и сям со щек смотрели глаза, на спинах зияли черные язвы подмышек. Голову мужчины в окровавленной ночной сорочке покрывала тумбочка.

В конце концов он ее распахнул — и стая разноцветных колибри вырвалась на свободу. Устроителям бала пришла в голову счастливая мысль подвесить над парадной лестницей ванну, наполненную до краев. Казалось, она вот-вот опрокинется и рухнет, затопив собрание. А в бальной зале в углу на подпорках громоздилась ободранная бычья туша — чрево быка зияло, являя взору штук шесть граммофонов. Наряд, в котором явилась на бал моя жена, назывался "Изысканный труп". На голову Гала прицепила куклу, искусно имитирующую детский трупик, изглоданный муравьями; череп же муляжа сжимали клешни фосфоресцирующего рака".

Правда, то же событие, а также обстоятельства прибытия Дали в Америку несколько иначе изложил Луис Бунюэль. Судя по всему, он написал правду: "Когда он в первый раз приехал в Нью-Йорк в начале 30-х годов — эту поездку организовал его торговец картинами, — Дали был представлен миллиардерам, которые ему очень нравились, и приглашен на костюмированный бал. В тот момент вся Америка переживала трагедию из-за похищения ребенка знаменитого летчика Линдберга. На этот бал Гала явилась в одежде ребенка, со следами кровоподтеков на лице, шее, плечах. Представляя ее, Дали говорил:

— Она вырядилась в одежду убитого ребенка Линдберга.

Его не поняли. Он позволил себе насмехаться над чем-то почти священным, над историей, прикосновение к которой было недопустимо ни под каким предлогом. Продавец картин сделал ему выговор, Дали повернул на 180 градусов и стал рассказывать журналистам на псевдопсихоаналитическом жаргоне, что Галя действовала под влиянием комплекса "X" и что речь идет о фрейдистском травести".

Такое поведение вполне в стиле Сальвадора. Он был расчетлив, изворотлив, а теперь подчинял свои слова и поступки одной цели — рекламе своей особы и своих произведений для успеха у состоятельной публики. Правда, с нарочитой наивностью отметил: "Мифологизация моего образа шла быстро и уже безо всякого моего участия". Как бы не так! Он придумывал всяческие выверты, порой входя в роль параноика для создания образа мифологического героя "не от мира сего".

...Пародия Александра Архангельского (упомянутая в начале данной главы) относится ко времени пребывания Маяковского в Америке. Советский поэт, беспартийный коммунист, мог с полным основанием сказать: "На буржуев смотрим свысока" — и наплевательски относиться к "поэзии Нью-Йорка", подчиненной погоне за прибылью. Но был и другой поэт, у которого впечатления от Америки были почти такими же: Федерико Гарсиа Лорка.

Выступая в Мадриде в 1931 году, он сказал: "Я назвал свою книгу "Поэт в Нью-Йорке", но вернее было бы сказать "Нью-Йорк в поэте". В моей душе. Пусть мне недостает ума и таланта, зато я не хуже мальчишки скольжу по коварному карнизу дней, скольжу — и ускользаю...

Я не стану описывать Нью-Йорк снаружи. Бурным потоком хлынули в последние годы путевые очерки о двух городах-антагонистах: о Нью-Йорке и о Москве...

Первое, что бросается в глаза, — это умонепостигаемая архитектура и бешеный ритм. Геометрия и тоска. Сначала кажется, что ритм этот радостен, но стоит уловить ход социального механизма и ощутить гнетущую власть машины над человеком, как услышишь в этом ритме тоску — зияющую, мучительно затягивающую — и поймешь, что она способна толкнуть на преступление.

Граненые скалы тянутся в небо, но не вслед облакам и не в тоске по раю. Готические шпаги взошли из мертвых, засеявших землю сердец, у них нет корней, их красота холодна и бесчеловечна. С тупым упорством они врастают в небо, не зная ни стремления ввысь, ни жажды торжества — того, что и составляет суть духовной архитектуры, которая всегда выше замысла зодчего. Трагично и в высшей степени поэтично это единоборство небоскребов и неба. Дожди, снега и туманы обволакивают и укрывают гигантские башни; они же слепы и глухи, чужды игре и тайне и неизбежно пронзают нежного лебедя туманов, а бритва крыши срезает косы дождя.

Ощущение, что у этого города нет корней, настигает сразу же, и тогда понимаешь, отчего сновидец Эдгар По ударился в мистику и променял этот мир на спасительный хмельной угар".

Кто же более чутко уловил подлинную поэзию Нью-Йорка: Дали или Лорка? Можно сказать — оба правы. Каждый со своей точки зрения. К тому же Нью-Йорк, Америка — многолики. Каждый найдет здесь то, что ему по душе, и то, что ему отвратительно.

Раз уж мы хотим осмыслить жизненный путь и творчество Сальвадора Дали, приходится сопоставлять мнение его и Лорки, потому что это не просто впечатления двух индивидуумов, а проявление двух мировоззрений, отношений к миру и к себе в этом мире.

Для Дали в Америке интересны почти исключительно миллионеры. А Лорка уверен, "хотите вы того или нет, но самое духовное и задушевное здесь — негры. Потому что надеются, потому что поют и еще потому, что только они сохранили ту редкую чистоту веры, которая одна может спасти ото всех сегодняшних гибельных дел". И еще: "Я хотел написать стихи о неграх в Северной Америке, о том, как тяжко быть черным в мире белых. Они — рабы всех достижений белого человека, рабы его машин".

Сальвадора Дали тянет к господам, Гарсиа Лорка сочувствует рабам: "Их выкрали из рая и отдали во власть ростовщиков с окоченелыми лицами и высохшими душами. И что печальнее всего — негры не хотят больше быть неграми: они мажут волосы бриолином, чтобы распрямить завиток, пудрятся, присыпая лицо пеплом, и пьют лимонад, от которого выцветают кофейные губы и разбухает тело. Негодование росло во мне".

В "Оде королю Гарлема" Лорки есть строки (перевод Ю. Мориц):

О Гарлем маскарадный!
О Гарлем, перепуганный насмерть толпой безголовых костюмов!
Я слышу твой рокот за кроной деревьев и ребрами лифтов,
за серыми каплями слез,
где тонут автомобили, их зубастые автомобили,
я слышу твой рокот за трупами лошадей...

"Но не Гарлем дик и неистов по-настоящему. В Гарлеме растет трава, пахнет потом, гомонят дети, горит огонь в очаге; здесь боль уймут, а рану перевяжут.

Иное дело — Уолл-стрит. Какой холод и какая жестокость! Реки золота стекаются сюда отовсюду и несут с собой смерть. Полная бездуховность — нигде она не ощущается так сильно... Презрение к чистому знанию и сатанинская власть минуты.

И самое ужасное — толпа, населяющая город, убеждена, что весь мир таков и таким ему назначено оставаться, а ее долг — днем и ночью вертеть колесо, чтобы эта махина не остановилась.

Я собственными глазами видел последний крах на нью-йоркской бирже; акции упали в цене, и пропали сотни миллионов долларов. Водоворот медленно уносил мертвые деньги в море. Самоубийства, истерики, обмороки... никогда еще я не видел смерть так близко — воочию, такой, как она есть: безысходная тоска, и более ничего. Зрелище жуткое, но в нем не было величия. И тогда я, рожденный в той стране, где, по словам великого поэта Унамуно, "земля ночами восходит на небо", понял, что должен взорвать это ущелье мрака, куда катафалки свозят самоубийц, чьи руки унизаны кольцами.

...Это сама смерть без надежды на воскрешение, без ангелов — мертвая смерть. Смерть, лишенная души, дикая и первобытная, как Штаты, как Америка, которая не знала и знать не хочет неба".

Поэт восклицает:

Я обвиняю вас всех,
Всех, кто забыл о другой половине мира,
Воздвигающих бетонные горы,
Где бьются сердца зверят,
Которых никто не любит,
И где будем мы все
На последнем пиру дробилок.
Я плюю вам в лицо,
И слышит меня половина мира...
Это не ад, это просто проулок.
Это не смерть, это просто фруктовая лавка.
Целый мир перерезанных рек
И нехоженых троп
В этой лапке котенка,
Расплющенной автомобилем,
И я слышу, как выползки
Плачут у девочек в сердце.
Это ржавчина, закись, агония нашей земли.
Это наша земля,
Потонувшая в цифрах отчетов.
(Перевод Е. Кассировой)

Для Сальвадора Дали небоскребы Нью-Йорка — "пирамиды демократии, знак свободы". Для Гарсиа Лорки: "Нью-Йорк — величайшая в мире ложь". Здесь "корабли, мосты, вагоны, люди скованы одной цепью — жестоким экономическим устройством, которому уже давно пора свернуть шею, а люди оглушены — их вышколили, обратили в механизм, лишив той спасительной шалой искры, без которой жизнь не в жизнь".

К тому времени Сальвадор Дали окончательно уподобился Нью-Йорку, превращая себя в саморекламу, выставляя свое творчество на продажу. При этом он постарался предоставить американцам — механизмам для добывания долларов — имитацию шалой искры в своих словах, полотнах и поступках.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
©2007—2019 «Жизнь и Творчество Сальвадора Дали»